Миша Каратаев, чуя добычу, радостно засуетился. Сначала он велел оператору снять знатного комбайнера на фоне Доски почета. Потом дал в руки Волобуеву шариковую ручку и попросил того на графике продемонстрировать, как растут показатели уборочной страды. Пользуясь ручкой как указкой, Волобуев продемонстрировал собственные успехи. Потом его снимали за штурвалом комбайна. Потом в его собственной мастерской за верстаком. Потом вывезли в поле, поставили среди сорняков и заставили сначала задумчиво смотреть вдаль, а после предложили сорвать сорняк и любовно потереть его в ладонях, будто это не сорняк был вовсе, а налитый хлебный колос. Единственное, что не нравилось Мише Каратаеву, так это пластырь на щеке у комбайнера-героя.

– Поранился, – объяснил случившееся с ним несчастье Волобуев. – Фотокарточку свою новую на Доску почета вешал да со стремянки-то и упал.

Каратаеву это обстоятельство так понравилось, что он попросил Волобуева все слово в слово повторить перед видеокамерой. Волобуев не стал капризничать и повторил.

Миша Каратаев был в восторге. Ехал он сюда наудачу, а обернулось вон как. Любо-дорого будет смотреть. Этот комбайнер – настоящая находка.

– А что? – спросил Миша у Антона Николаевича, деликатно отведя того в сторонку. – А есть ли еще у вас в районе такие люди, чтоб значит…

Он сделал неопределенный жест рукой. Антон Николаевич его очень даже понял.

– Конечно! – ответил он с готовностью и даже руку к сердцу приложил. – Да сколько угодно, дорогой вы мой! Да хоть тот же Шмудяков!

– Кто, простите? – воззрился на него Миша.

– Шахматист наш! Очень известная фигура! С ним сам товарищ Каспаров советуется!

– Неужели? – посмел не поверить Миша. – Каспаров? Тот самый?

– Честное благородное слово!

– И каким же, извиняюсь, способом товарищ Каспаров с товарищем Шмудяковым, простите… э-э… советуется, так сказать?

– В письмах!

– В письмах?