Модный английский котелок упал с головы и покатился по ступеням. Илья Иванович с трудом сел, прислонившись спиной к стенке, и за секунду до того, как потерять сознание, ткнул стволом револьвера себе под челюсть и нажал на спусковой крючок.

Юрий Дмитриевич мельком взглянул на тело террориста, на жандармов, сгрудившихся вокруг (неровный свет фонаря падал с улицы, из загаженного прошлогодними мухами окна — грязь, запустение, гниль и гибель, гибель…), щелчком выбросил окурок.

— Сколько их было?

— По меньшей мере двое, господин полковник, — отозвался пожилой ротмистр. Он был без фуражки, и волосы на виске были испачканы свежей кровью.

— Вас, кажется, ранило?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, задело рикошетом.

— Скольких человек потеряли?

— Троих. Тот, на улице, успел рвануть бомбу из кармана.

— Значит, живым никого не взяли, — констатировал Юрий Дмитриевич, кутаясь в драное пальтецо и ощущая озноб по всему телу. — Плохо, ротмистр. Считайте, что операцию провалили.

Гнев закипал в нем, прорываясь сквозь стиснутые зубы. Он резко развернулся и сказал грубее, чем хотелось:

— Рапорт мне на стол. Нынче же ночью. А сейчас — экипаж и новую шинель. Трупы убрать, и распорядитесь, чтобы вымыли окно и лестницу. — Ниловский поморщился. — Смотреть тошно.

— Вадим Никанорович дома? — спросила Софья, отдавая шубу горничной.

— Еще не прибыли, — ответила горничная серебряным голосочком. — Велели сказать, что задержатся в клубе. Прикажете подавать ужин?

— Не хочу. Зажги везде свет, а то будто в склепе.

— Слушаюсь.

Пусть будет побольше света — она не могла сейчас вынести полумрак,