Ким, В. Крупин, А. Афанасьев, А. Курчаткин). Увы, Маканин не приклеился и к этой купнице, и Руслан Киреев, самый, пожалуй, чуткий и совестливый среди артельщиков «бесхозного поколения», с горечью это признал: «В. Маканин как писатель не только сам по себе, он как бы на отшибе, на расстоянии и немалом… Сразу же скажу, что это устойчивое противостояние, это принципиальное нежелание слиться… да что слиться — пойти хотя бы на контакт, причем контакт не обязательно любви, не обязательно приятия или сострадания, но хотя бы активного неприятия — гнева ли, ненависти, — лично мне это состояние чуждо, однако я не могу не видеть, какого мужества подобное состояние требует».

Маканин не из принципа держится на отшибе, это состояние сам по себе для него органично, и, следовательно, никакого особого мужества такая позиция и не требует. В ином тут дело: не годится маканинская тропа для коллективного по ней передвижения — скукожится она от топота множества дружных ног, правильно и в меру быстро шагающих, испугается правильности и исчезнет, и золото спрячет, и запах затаит…

И не по той ли же кстати причине так легко и охотно отстал Маканин и от своих ровесников «выводка» 1956 года, если вспомнить любимое «словцо» Маканина?! Броситься вдогонку, догнать-достигнуть и не войти в артель? Впрочем, даже если бы и тогда, на заре, по тем или иным соображениям Маканин и прибавил бы шагу, и нагнал быстроногих, и даже пошел на контакт, вряд ли из этого насильственного альянса вышло бы что-нибудь дельное, то есть взаимовыгодное для обеих сторон. Искусство «детей» 1956 года было воинственно-импрессионистичным: они апеллировали к Чувству, Чувством же козыряли, его же судом судили: и карали и миловали. Все клады, казалось, в ту пору лежали открыто, на людных и лобных местах: бери и «за так»! Лежащее на виду и сверху Маканина не привлекало, а может, он и не замечал общевидное? Ведь природе было угодно наделить его зрением совсем иного свойства: чутьем, способным слышать затаившееся: спрятавшееся, проросшее не только корнями, но и листьями в подземелье… Сравните прямо-таки изнемогающую от чувственно-импрессионистического изобилия — цветов, форм, запахов ахмадулинскую Сибирь (повесть «На Сибирских дорогах», напечатанную когда-то в «Юности») и бело-желтые Уральские холмы Маканина — пустые, голые, загнавшие внутрь все свое сокровенное! Это же не просто два разных восточно-русских пейзажа, но и два цвета времени.