— Ребята, я не могу! — сказал нам белый как мел Лева Штейнрайх. — Мне самому она нравится. Но гляньте на них. Они же меня сожрут заживо!
— А мы? — спросили мы.
Лева побледнел ещё больше, хотя уже, казалось, некуда, и крикнул страшным фальцетом:
— Пугачёва будет в программе!
Корифеи испуганно отошли в кусты.
А потом на сцену вышла Пугачёва… В те времена не было никаких цветных дымов, лазерных лучей и сбесившегося полуголого балета. Глуховатый рояль и одиноко торчавший микрофон — вот и все дела. И печальная девочка, никак не одетая, никак не выглядевшая… Ладно бы ещё она вышла со своим популярным «Роботом», так нет же! Она решилась исполнить песню Бориса Савельева на стихи Инны Кашежевой «Я иду из кино»…
Я знал эту песню, совсем не годящуюся для людей, пришедших развлечься воскресным вечерком. В ней говорилось о девочке, увидевшей в старой хронике отца, погибшего на войне. С первых же слов зал удивлённо притих. Я ни звука не услышал из зала и тогда, когда песня закончилась. А потом был настоящий обвал. Пугачёву не хотели отпускать, требовали песню на «бис», требовали «Робота»…»
Благодаря своим приятелям с радио Пугачёва стала вхожа Театр на Таганке. Там она пересмотрела чуть ли не весь репертуар, а также была введена в тамошнюю тусовку. Она общалась с Владимиром Высоцким, Борисом Хмельницким и другими ведущими артистами театра, которые относились к ней как к товарищу. Был момент, когда Высоцкий пристроил её в один из спектаклей — Пугачёва сыграла крохотную роль в массовке, продефилировав по сцене из одного конца в другой. Однако никакого романа между нею и Высоцким не было и в помине.