Англичанин повернул голову и, увидев Снигиря, сказал что-то Костровцеву, улыбнувшись.

- Спрашивает, ты еще юнга, по-ихнему ученик? - перевел Костровцев. Отвечай ему, я переведу.

- Сам можешь сказать, знаешь ведь, - ответил Снигирь сердито. - А впрочем, скажи ему, что три года назад я о гирокомпасе и не слыхал, а теперь специалист. Скажи, если потягаться, так я его английскую морду умою, хоть он пять лет на заводе работал. И потом скажи, что я очень рад, что не он, а ты догадался, в чем неполадка была.

Костровцев усмехнулся и перевел, выпустив, очевидно, многое.

- Удивляется, что у нас очень молодые специалисты, - сказал он, когда англичанин замолчал. - А тебя хвалит, говорит - догадливый.

- Черта мне в его похвале! - оборвал Снигирь и вышел из поста.

На верхней палубе его охватила сырость. Она висела над морем, сгущаясь у горизонта в мутную мглу. Финский залив превратился в открытое море без видимых берегов.

Но линкор не уменьшал хода. Видимость оставалась достаточной, чтобы вовремя заметить встречные корабли. В неверной мгле, скрывшей берега с их маяками и знаками, линкор продолжал свой быстрый прямой путь, доверяясь гирокомпасу. И Снигирь ощутил прилив гордости.

Таратыгин встретил его недовольно:

- Где тебя носит? Сиди тут за тебя, жарища мертвая. Я вентилятор пустил - и то не легче... Что на ужин было?

- Макароны, - сказал Снигирь. - Успеешь, еще сигнала не было.

Он привычно взглянул на приборы, проверил ток в батарее и наклонился к компасу. Курс был семьдесят градусов. И этот курс, последний перед поворотом на Кронштадт, и опустевший после ученья пост, где остался один Снигирь, ясно говорили о конце похода.