Ему поэтому только нужно узнать "имя добра, имя вечной жизни". Но объясняет "Некто, ограждающий входы" - у "начала всякого добра, у Великого Разума вселенной" нет "имени, нет числа", нет вообще ничего точно определяющего. И на вопрос Анатэмы: "пойму ли я язык безмолвия твоего?" Некто категорически отвечает: "Нет, никогда". Взбешенный Анатэма принимает тогда решение "метнуть в гордое небо" трагической судьбой бедного еврея Давида Лейзера. Анатэма с злорадным торжеством указывает Ограждающему входы, что трагический исход благородных порывов Давида Лейзера указывает на "бессилие любви". Но в ответ ему сообщается, что высокий духом "Давид достиг бессмертия и живет бессмертно в бессмертии огня". Как ни смотреть на этот загадочный ответ, он представляет собою некое религиозное утверждение. Потому является полной бессмыслицей воздвигнутое против "Анатэмы" черносотенными элементами гонение, приведшее, однако, к запрещению пьесы. Как сценическое представление, "Анатэма" имела большой успех в постановке Московского Художественного театра, где удивительная игра Качалова спасала роль Анатэмы от той ходульности, которой полна пьеса в чтении. И в этой ходульности следует искать главный ключ литературных неудач А. последних лет. Самый талант его нимало не ослабел. Нет следов усталости в "Анатэме", написанной сильным и красивым языком, богатым отдельными, очень яркими формулировками. Неудача кроется исключительно в отсутствии той глубины проникновения сюжетом, которая давала силу прежним вещам А. Недостаточно выстраданы произведения А. последних лет. Надуманы они - и потому не захватывают читателя. Прежняя сила А., главным образом, заключалась в той легкости, с которой он вращался в области необычайного. В искусстве, даже самом реальном, масса условности: читатель легко прощает и самый экстраординарный сюжет, самые экстраординарные положения и самые необычайные чувства, если за всем этим кроется правда ощущений и настроений автора. И этой-то реальности авторских переживаний и не чувствуется в последних произведениях А.