Корчной задумчиво смотрел ему вслед и затем, вздохнув глубоко, продолжал:

— Вроде мы с ним люди схожей судьбы и должны поддерживать друг друга. Но этого нет. Более того, я сейчас выступил против него — в ответ на его фашистское интервью, где он слово в слово повторил фашистские взгляды Алехина, который писал в 1941 году в одной из нацистских газет, что шахматы бывают арийские и еврейские. Ну ладно — Алехин, была война, он этим жил, и возможно даже, что это писал не он, а только подписывал. А Спасский пишет об этом в 1990 году! Кстати, в этом интервью он благодарит своих тренеров Толуша и Бондаревского, отъявленных антисемитов. Они хорошо воспитали его, я согласен!

Довольно долго мы шли молча. Корчной был задумчив, смотрел себе под ноги, и я решил не мешать ему, хотя вопросов еще было множество, теперь даже больше, чем до нашей встречи.

К отелю тянулись один за другим участники турнира. Через десять минут начинался тур, и мы заспешили. Корчной сказал:

— Приходите завтра после обеда.

И, ускорив шаг, скрылся в толпе шахматистов у входа в отель. Как и раньше, его узнавали, уступали дорогу.

* * *

Я закурю,— сказал-спросил он, удобно разместившись в кресле довольно скромного (я ожидал большего) номера гостиницы «Мелиа». Глубоко затянулся и сразу заговорил.

Вы знаете, я совершенно не мог собраться вчера на партию. Было какое-то опустошение после нашего разговора.

Тогда давайте отложим беседу, а сейчас сделаем то, что делали раньше.

Он послушно садится на стул, я делаю ему массаж головы, и все ожило сразу, как будто не было этих лет и матч с Карповым продолжается.

— Теперь ложитесь, я помогу вам уснуть.

Он открывает глаза, принимает решение и говорит:

— Нет, лучше поговорим.

Я рад этой возможности, хотя ощущаю некоторые угрызения совести в связи со вчерашней его неудачей...

— Виктор Львович, что случилось вчера на ассамблее?