- Ну, рассказывай, как в этих краях оказался. Я помню, ты из училища в Молдавию уехал?

- До войны служил на Днестре. Теперь здесь, - и он, тяжко вздохнув, добавил: - Рядом, в Сватове...

- Ох ты! Значит, это вы на "ишачках" летаете? А мы в Трехизбенке сидим, на "лавочкиных". Да я в день по три раза над тобой пролетаю! А кто из ребят нашего выпуска с тобой? В вашей команде уезжали Виктор Толмачев и Гриша Кормилюк. Гриша тогда мне говорил, что мимо дома проезжать будет, хотел заскочить. Удалось ему?

- Нет, не заехал, - тихо сказал Николай. - Нет больше Грицка. В первый же день войны взлетел на отражение налета "юнкерсов", сбил над аэродромом одного фашиста и... И сам под огонь "мессера" попал.

Он помолчал и добавил со вздохом:

- Так и не пришлось ему сынишку повидать. Парнишка ведь без него родился, потому так и рвался Гриша домой... И Толмачев с задания не вернулся. Такие дела, Серый.

- И у нас, Коля, многих ребят уже нет. Ты знал их. Мишу Гудкова над рекой Самбек сбили. Гаврюшу Куриловича - над Ростовом. Пашку Муравьева насквозь продырявили, в госпитале лежит. От нашей команды, что приехала в полк, всего пять человек и осталось.

Открытие слета почему-то задерживалось, и мы, обменявшись новостями, сидели теперь молча, думая каждый о своем. Я вспомнил Виктора Толмачева, неистощимого остряка, любимца нашего отряда. Вспомнил выпускной вечер. После построения мы толпились в фойе Дома культуры у зеркала, любовались собой. Все в новенькой форме, в хромовых сапогах со скрипом, перетянутые блестевшими ремнями... Вытянув шею и поправляя галстук, к зеркалу подошел и Виктор.

- Прощай, наша родная хата-казарма с двухъярусными коечками, - он сделал скорбно-плутоватую мину. - Прощайте, аэродром и строжайший наш начальник - старшина Закордонец! Не прочтет он нам теперь любимую им мораль: "Дисциплина, товарищ курсант, начинается с молодцеватого вида и белоснежного воротничка!"