Сахаров полез в карман за спичками. Долго шарил там рукой, наконец вынул коробок. Затем опустился на траву, зачем-то потряс коробком над ухом. Во всей его позе чувствовалась нерешительность.

- Что-то никак не отважусь, Денисов. Духу не наберусь. Жалко, и все тут! Бывало, на стоянке техник сольет отстой из баков чуть больше нормы - аж сердце екнет. И всего-то граммов двести лишнего, а тут... Сотни тонн! Одной спичкой - три резервуара на воздух!..

- А если фашистам достанется? А, товарищ военинженер? - сказал я. - Вот будут радешеньки. Сколько они "юнкерсов" этим самым бензином заправят, сколько наших ребят погибнет от бомб с тех "юнкерсов"!

Сахаров сверкнул на меня глазами:

- Ни за что! Жизни лишусь, а не оставлю сволочам ни капли!

И он принялся торопливо доставать из коробка спичку. Чиркнул одну, другую... Руки у инженера тряслись, спички ломались.

- А чтоб вы отсохли, руки-крюки! - ругнулся инженер в сердцах. - Не могу, Денисов, давай ты. У вас, молодых, нервы покрепче. А то и подожгу ночь спать не буду.

Я запалил конец шнура. Тот задымился. Мы с Сахаровым бросились в овражек. Он обнял меня за плечи и, весь напрягшись, ждал взрывов.

- Сейчас должно ухнуть, - пробормотал инженер с нервным смешком, и в это время раздался глухой шипящий взрыв. В небо взметнулось пламя, послышался какой-то треск. Потом еще раз ударило, потом еще...

- Ну, все. Три взрыва. Побежали теперь к самолету. Дело сделано. Оно хоть и жалко до слез, зато враг не воспользуется.

Мы побежали через поле к самолету. Там нас ожидал летчик.

Быстро запустили мотор. Я и Сахаров залезли в заднюю кабину, и самолет взлетел.

Уже на подходе к Армавиру я еще раз оглянулся назад. Там, у самого горизонта, подпирал небо огромный черный гриб дыма...

Курская руда

Хмурое июльское утро. Облачное небо словно облито фиолетовыми чернилами. Мы, летчики, сидим возле самолетов на траве, ожидая сигнала к очередному боевому вылету.