До сих пор я вижу её в тёмном платке с красной искоркой, в длинном ситцевом платьишке, в галошах. На шее мониста из старых серебряных монет. До своей болезни я с ней всё время спорил о религии. "Где рай, который обещают попы и муллы?" - спрашивал дерзко. "Сейчас ты этого не поймёшь, как не поймёшь разговор синицы в окне", - отвечала она. "Почему рай по-татарски жьмох? Это всё равно что жмых. Пить нельзя, курить нельзя, ходи по струнке. Всё хорошее из человека выжмет религия, остаётся жмых. Нет, я не хочу в такой рай". Бабушка, замахав руками, ругалась себе под нос: "Ой, пожалеешь, несмышлёный парень... ой, что-нибудь потеряешь, бегая по танцам, что-нибудь отморозишь... Ой, господи, убей его молнией прямо в глупое темя!"

Я думал, бабушка ненавидит меня за глупые слова о религии, а вот же - сидит возле моей кровати и бормочет нараспев какие-то незнакомые слова... Отец, учивший в детские годы в медресе молитвы на арабском языке, послушав, усмехнулся: "О смерти она ему читает". Он сам был коммунист, но, как сейчас сказали бы, контактный.

Мать же, услышав слова отца, расстроилась и заплакала: "Зачем ты ему про смерть читаешь?" "Я читаю, потому что он всё равно умрёт... - отвечала грозно старуха. - Не сейчас, так позже. Но я уже могу не успеть ему почитать эти молитвы. Он же должен знать, какая дорога его ждёт". "И ты что, знаешь, какая дорога его ждёт?!" -язвительно воскликнула мать. - Отойди, я сейчас ему горчичники буду ставить!" "Ставь, - не возражала старуха. - Только мне не мешай, я дочитаю эти суры".

Мне было то жарко, то дикий холод пронизывал меня, такой, что зубы мои стучали. И однажды среди ночи я очнулся - рядом как привидение сидела в темноте снова она, моя бабушка, и, тряся головой, продолжала бормотать нараспев, несколько в нос, свои мольбы. А в окно светила луна, на улице играла гармонь, смеялись и визжали девушки. Лиловые тени ложились от рамы на золотые половицы. И в окне билась прозрачная бабочка, и тень от неё была огромная, она порхала по мне, как смерть.