Видит царь — стоит на берегу Волги какой-то человек и зорко смотрит на работу. Ему лет двадцать с небольшим, лицо умное, открытое, глаза так и горят. Посмотрит-посмотрит он на судно, отвернется да и чертит что-то на бумаге.

— Поди сюда, — зычным голосом крикнул ему царь, всадив топор в недоделанную мачту.

Тот подошел и повалился в ноги.

— Встань. Я не Бог. Не знаешь разве приказа в землю не кланяться? — и мрачная тень набежала на лицо Петрово. — Покажи, что у тебя.

Бледный, дрожащею рукою подал он грозному царю бумагу. Петр взглянул, и лицо его просветлело. Это был чертеж судна.

— Кто ты такой? — спросил он ласково.

— Балахонский посадский человек.

— Чем промышляешь?

— Да промысел у нас с тобой, великий государь, один, — отвечал ободрившийся Балахонец. — Топором кормлюсь. Суда строю.

— Доброе дело, — сказал, улыбаясь, Петр. — А какие суда строишь?

— Для низового ходу, по твоему царскому указу, шмаки бешнерлеи по иноземному образцу, как нас на Балахне твои немцы учили. Только не во гнев будь тебе сказано — эти шмаки недалеко против старых насадов пошли. Вот эта посудина, что ты работаешь, невпример способней будет, и в клади против шмаков бешнерлеев прибыльнее вдвое.

— Это рейс-шифф зовется. Зачем же ты чертеж делал?

— Не обессудь, великий государь, вздумалось мне такую же расшиву срубить.

— Потемкин, — крикнул Петр интенданту, заведывавшему стройкой судов.

Потемкин спешно подошел к царю.

— Слышишь, как Балахонец наши рейс-шиффы перекрестил! —

Расшива. Ну, коли расшива, так и будь расшива. А он дело сказал. Рейс-шифф вдвое прибыльней. Макаров!

Государев денщик подбежал с записной книжкой.

— Пиши, — сказал Петр: — всякого чина людям, которые возят товары на низ и с низу, объявить: староманерным судам не быть, сроку им два года; как два года отойдут, те суда иссечь.