(Смеется.) Если бы вы знали, насколько раньше все было по-другому. Бандитская репутация, лихая «братва» и тому подобное — все это появилось уже на излете советского времени, когда здесь стали строить промышленные предприятия, большие жилые кварталы, завезли лимитчиков. Поселок получил статус города, и в результате Солнцево изменилось до неузнаваемости. Когда же я появился на свет, это было тихое, уютное, зеленое, почти дачное место. Жителями старого Солнцева были коренные москвичи, переселенные туда еще перед войной из районов, которые стали сносить под строительство будущего Кутузовского проспекта. Среди них было немало осколков старой московской дореволюционной интеллигенции. Некоторые из них преподавали у нас в школе. Какие это были учителя!

Ваши родители тоже были «переселенцами» из центра?

Нет, они были вообще не москвичами. Мать из Нижнего Новгорода, а отец родом из-под Воронежа. Еще до войны он был учителем математики и директором школы. Прошел танкистом всю войну, дослужился на фронте до майора. Победу встретил в Германии. Там и оставлен был служить.

Стальная гвардия, как и пехота, была первая в списках потерь. Их легко было отличить в толпе ветеранов — или лица обожжены, или нет пальцев на руках — от люков…

Я помню только один шрам. На шее. Отец получил его в Берлине 2 мая, в день, когда берлинский гарнизон выбросил белые флаги. Он был начальником полковой разведки. Ему дали команду войти в контакт с немцами на их участке фронта, а это было прямо в центре Берлина, и объявить им приказ командующего Берлинским гарнизоном о капитуляции. Немцы приказ прочитали, парламентера отпустили, но сложить оружие отказались. Они сотнями стали выходить на улицу из проломов метро. Завязалась рукопашная схватка. Отца оглушили и отволокли в подвал. Товарищи бросились его искать. К счастью, успели. Отец уже висел в петле, и если бы друзья опоздали хоть на минуту — все.