Думаю, этим он намеревался меня оскорбить, однако я воспринял его слова за комплимент и даже занес их в свой дневник, который начал вести с недавнего времени. Справедливости ради должен отметить, что слова эти польстили мне одному, судя по истошному скорбному воплю, донесшемуся до всех из зала суда сразу после того, как судья озвучил свою оценку. Сидевший рядом на скамье судебный пристав бросил на меня пронзительный осуждающий взгляд. Невероятно, но вдобавок к тому, что впаяли мне трешку, они еще и пытались вызвать во мне чувство вины за то, что я разбил сердце своей бедной старенькой матушке. Так или иначе, я не виновен в том, что явился для нее таким разочарованием. Сама виновата: не следовало возлагать на меня слишком много надежд.

После очередного освобождения домой возвращаться я не стал. Нашел себе временное пристанище и вернулся на работу в мастерскую. Гленн весьма удивил, когда дал согласие снова принять меня на работу. Но, как выяснилось, помимо ремонта он промышлял еще кое-какими делишками, о которых умалчивал доселе, и ему пригодился бы парень с моими растущими талантами. Что ж, подумал я, это как нельзя кстати.

Результат — пять лет.

Если сложить все вместе, прибавить пару наказаний помягче за нарушение режима условно-досрочного освобождения и время, когда я дважды находился под следствием (примерно шесть месяцев, причем в суде мне оба раза выносили оправдательный приговор), затем отбросить досрочные освобождения и суммировать все время, которое я отсидел, то получится… дайте-ка прикинуть… что-то около семи с половиной лет. Семь с половиной лет? А ведь мне нет еще двадцати восьми.

Этого достаточно, чтобы нормальный человек задумался над собственной жизнью.

Достаточно даже для оперившегося преступника.

Картина стала еще ярче, когда Элис перестала меня навещать. Целый год я каждую неделю писал ей письма, извел полдюжины телефонных карточек, оставляя сообщения на автоответчике. Никакой реакции.