Кейти начала плакать - слезы обильно катились из глаз, из носу текло.

- Ты никуда не поедешь, - сказал отец.

- Пожалуйста, Лу, не надо, - стала упрашивать мать, вытирая нос передником. - Пожалуйста, не надо уезжать!

- Здесь я оставаться больше не могу, мама. - Голос Лу был ровным, спокойным - в нем не осталось и следа насмешки или веселья. - У вас есть папа, у него есть вы, у вас, к тому же, столько земли, что обработать ее вы уже не в состоянии... И в доме у нас уже давно никто не смеется.

- Жизнь не такая уж веселая вещь, - сказал отец. - А солдаты, чтоб ты знал, обыкновенные дураки, которым никогда ничего не достается.

- Неужто? - Лу разразился своим язвительным смехом.

- Как я вижу, ты совсем не читаешь Библию. - Лицо отца багровело все сильнее.

- Послушай, папа, - начала мать, - может быть, мы помозгуем, что и как...

- Вот-вот, правильно, - сказал Лу. - Поразмышляйте, а я пока упакую вещи.

Кейти шмыгала носом.

- Лу, а может быть, я все-таки могу поехать с тобой? - спросил Гэс.

Лу улыбнулся:

- Извини, старина, на этот раз не получится. Сдается мне, здесь совсем не замечают, как все вокруг в мире поменялось. Многим уже не хочется ковыряться в земле, на одном и том же месте, по пятьдесят-шестьдесят лет. Всю жизнь вкалываешь, а потом тебя в этой же земле закопают. А я хочу чего-нибудь повидать, прежде чем загнусь.

- Ты еще не выучился работать по-настоящему, а уже нос воротишь, сказал отец, свирепо глядя на Лютера.

- Даже если б ковырялся в коровьем дерьме, вкалывал бы на тебя тридцать шесть часов в сутки, тебе все равно этого было бы мало, ты бы все равно пел свою песенку!

- Лу! Как ты можешь так! - воскликнула потрясенная мать.

- Пускай катится, - сказал Мартин. - Он всегда был такой. Говори с ним, не говори - все без толку!