- Так точно. - Джюб перевел взгляд с земли на уровень колен отца. Его улыбка была широкой и уверенной. - А как вы, не против, если кой-когда я буду играть на своем банджо?

- А почему нет? Ничего худого я в этом не вижу - если, конечно, у тебя на это будет оставаться время.

- Там, где я раньше работал, хозяину не нравилось, когда я играл на банджо.

- Я не из тех, которые считают, что кроме работы ничего не существует. Можно и поиграть немного, - сказал отец. - Но я и не считаю, что можно только играть и не работать. Ты можешь приступать к работе прямо сейчас.

Август (которого все называли "Гэс"), выйдя из уборной, отправился в коровник. Там было полутемно; Джюб сидел на низком табурете, прислонив черный лоб к черно-желтому боку коровы. Человек и корова слились в такой гармонии духа, цвета и формы, что казались неразделимыми. Двигались лишь руки Джюба, худые и быстрые; молоко с характерным шумом струями ударяло в блестящее жестяное ведро, которое было зажато между костлявыми коленями батрака.

Гэс стоял неподвижно и молчаливо наблюдал за тем, как этот худой негр совершал свой ритуал в желтоватой полутьме хлева; мальчика восхищали его проворные руки, ритм их движения, его черная кожа, его звучное мурлыканье. Очередное ведро наполнилось пенистым молоком, соски на вымени обмякли под пальцами с блестящей кожей, которые так легко умели перебирать струны банджо. Высокий негр встал с табуретки и выпрямился во весь свой рост, погладил коровий бок левой рукой, держа в правой полное ведро, и пробормотал:

- Спасибочко тебе, Шеба, за молочко.

Потом отпустил корову из стойла и пошел относить молоко в подвал дома, где мать или Кейти пропустят его через сепаратор.

- Джюб, - остановил его мальчик.

Негр, остановившись, повернулся к Гэсу; его глаза напоминали полированное черное дерево и белый фарфор.

- Это ты, Гэс?

- Так точно, - сказал мальчик. - Я не подглядывал, просто смотрел.