Нет, хорошо, что меня не видят ни отец, ни друзья...

А потом потекли учебные будни. Научиться летать оказалось непросто. Но вот что мне давалось без труда - так это пространственная ориентировка. Я всегда знал, где нахожусь, куда нужно лететь. Другим такое умение не сразу давалось. Меня же оно не раз выручало потом в самых невероятных ситуациях.

Лев Иванов всячески развивал во мне эту способность, подчеркивая, что летчику-истребителю надеяться не на кого - он сам себе и штурман, и пилот. Почему он решил, что мне быть истребителем, - не знаю. Я в то время просто с увлечением летал. А он нас изучал, прикидывал, кто на что способен.

Я и сейчас вижу Льва Иванова: он в "квадрате", откуда ведется наблюдение за курсантами, совершающими первые самостоятельные посадки. Вот он чуть приседает, - значит, самолет подходит к началу полосы. Затем Лев Иванов весь устремлен к посадочному "Т", к которому приближается машина. Его пальцы теребят ремешок упавшего на траву планшета. "Ниже, ниже, еще ниже", - шепчут его губы, а сам он все приседает и приседает, его правая рука как бы подтягивает ручку управления, и он неожиданно для себя садится на землю...

Говорят, что артистов быстро старят чрезмерные эмоциональные нагрузки. Не ошибусь, если скажу, что с летчиками-инструкторами происходит то же самое. И подчас ни в какое сравнение не идут физические перегрузки, которые они переносят в воздухе, с теми психологическими, что выпадают на их долю на земле.

Сороковой взлет я совершил самостоятельно. Один над Астраханью, над Волгой! В душе - песня. Потом я проведу в воздухе тысячи часов, но больше никогда не испытаю такого радостного, возвышенного чувства.

Вот почему так дорог мне аэроклуб!

Вечером в комбинезоне, шлеме, очках отправился домой. Это разрешалось тем, кому утром взлетать первым. Шел по городу, плыл на пароходе и всюду замечал восторженные взгляды людей, особенно молодых парней - моих сверстников.