Тут у нас случился странный разговор. Дима разволновался и сказал, что такие парные события не случайны. В них заложен особый смысл. Любое событие имеет свое зеркальное отражение, согласился я. В конце концов, какая разница, что читает человек — фантастику или древних китайцев! Ну да, кивнул Дима, разницы никакой и даже более чем никакой. Особенно если учесть, что практически вся китайская классика — это сугубо фантастическая литература. Я не согласился с этим излишне категорическим утверждением, но мой собеседник перевел разговор на зеркала, на то, что литература, может, и впрямь — отражение действительности. Модель любого явления сама немного обладает свойствами явления. Два зеркала же, между которыми оказался Валун, могли увести его в места очень и очень отдаленные. Это куда же, удивился я, за решетку, что ли? Дима только покачал головой и заметил, что зеркала и портреты обладают загадочными, а порой и неприятными свойствами. Ага, они умножают сущности, согласился я, демонстрируя знание Борхеса. Нет, дело не в этом, сказал Дима. Он добавил, что лучшей моделью его догадок может служить герой «Портрета Дориана Грея». Это своего рода образ нашей литературы, только с обратным знаком. Чем уродливее становилась действительность, тем больше лака и глянца появлялось на ее сусальном отражении. Когда же в фальшивую картинку воткнули, кинжал свободы слова («Вах! — вставил тут я реплику. — Красиво сказано!»), то мерзкая действительность не изменилась ни на йоту — лишь вместо картины возникло зеркало. Ну и что, спросил я, ничего другого ведь и не ждали. Хорошо бы знать, пробормотал он, где зеркало, где картина, а где так называемая действительность.

Смурная беседа как-то завяла, и Дима распрощался. Однако вскоре он стал заходить ко мне по поводу и без повода, любой разговор рано или поздно сводя к фантастике, а фантастику к метафизике. Ну а когда я уставал следить за логикой его словес, то уходил в воспоминания…