Квартиру Валуна я поначалу не узнал: пустые комнаты без мебели, картонные короба в углу и запах нежилого помещения. Дима пояснил, что вдова продала квартиру и с доплатой переезжает в более приличный район. Мы прошли в комнату, которую раньше занимал Валун. На подоконнике лежали папки с бумагами, на стенах кое-где сохранились плакаты с кинозвездами и цветные вырезки из журналов.

Мы присели на коробки с книгами. Дима посетовал, что не может предложить чаю, все уже собрано и многое вывезено. Это ему напоминает, добавил он, отечественную культуру. Только на миг отвернешься, отлучишься ненадолго, а ситуация изменилась, исчезло все знакомое, где-то жизнь продолжается и бурлит, а ты остался в захламленном сарае.

Я возразил ему в том смысле, что культура — это не испытания рысистых и не тараканьи бега, хотя на посторонний взгляд столичные тусовки производят тягостное впечатление. Столичный бомонд нашпигован халтурщиками, как сицилианская колбаса оливками. На это он только небрежно бросил, что в категориях вечности культура и халтура нерасчленимы, еще неизвестно, кто был самым великим, скажем, поэтом античности, а сохранилось лишь имя Гомера, который в свое время был, может, всего-навсего везучим халтурщиком и политической проституткой. Что, если через пару тысяч лет от нынешнего изобилия письменников в памяти потомков уцелеет только какой-либо плодовитый графоман? Вот критики-то в могилах повертятся на страх гробовым червям!

Эта апология халтуре меня быстро утомила. Сюжетец не самый свежий, хотя вполне утешает неудачников. Я спросил Диму, не доводилось ли ему пробовать свои силы в литературе? Тут он заскучал, сменил тему и ткнул пальцем в папки с бумагами.