Во все времена существовал разрыв между тем, что мы знаем, и тем, как мы к этому относимся, – между научными данными и их общественным восприятием. Мы узнаем, что достигли реального прогресса, когда у нас появится новая лексика, касающаяся секса. Секс имеет много шансов стать той областью, где возникнет новый генетический словарь, потому что сленг часто связан с сексом, к тому же секс – это человеческие ДНК в действии. В сексуальных вопросах

XX век радикально отошел от ханжеского викторианства девятнадцатого. Двадцать первый век, скорее всего, поступит аналогичным образом по отношению к двадцатому, отбросив кривые зеркала психоанализа и сексуального освобождения, чтобы по-новому оценить проблему с помощью нового жаргона, такого, как «биооборудования» и «гормональное программное обеспечение».

У нас есть самые веские причины так поступать. На рассвете XXI века хроническая неспособность говорить о телесных флюидах убивает огромное количество людей. Социальные и медицинские последствия неумения свободно обсуждать сексуальные проблемы настолько серьезны, что вполне могли бы привести к исчезновению человеческой популяции во всей Африке.

Отсутствие бытовой ясности и определенности затягивает наше общество в болото парадоксов, в ловушки идеологической борьбы. Американцы не могут прийти к соглашению, можно ли считать эмбрион «живым». Так что в Америке аборт – это и «гражданское право», и «убийство». Клетки человеческого эмбриона зависли в сумеречной зоне парадокса, растянувшейся от прав личности до запатентованного оборудования.

На нашем повседневном бытовом языке мы не можем описать происходящее внутри матки. И не только деликатность ситуации заставляет нас краснеть и заикаться – в прошлом мы просто не знали этого. А то немногое, что знали, было очень плохо сформулировано. Нет ничего жизнеутверждающего и привлекательного в латинских терминах, касающихся зачатия: взять хотя бы corona radiata или cumulus oophorus. Эта терминология была изначально мертва.