Воспользовавшись этим, Иван зашел в хвост одному "юнкерсу" и, когда тот выходил из пике, с короткой дистанции выпустил по нему очередь из пушки и пулеметов. Бомбардировщик клюнул носом и упал в болото неподалеку от наших позиций. Такая же участь постигла еще один "юнкере". Остальные начали беспорядочно сбрасывать бомбы и удирать.

В бой вступили "мессеры", которых было втрое больше наших. Ведомый Николай Качанов следовал за Замориным, как нитка за челноком. Три фашистских самолета набросились на "ястребок" Качанова. Иван вовремя заметил это и поспешил на выручку товарищу, приняв на себя всю тяжесть неравного поединка. Он успел поджечь один "мессер", но в пылу боя не заметил, как загорелся и его самолет. Сначала пламя появилось на крыле, а затем перекинулось в кабину. Скопившиеся пары горючего моментально вспыхнули перед глазами. Загорелся комбинезон, язычки пламени заплясали на мокрых от бензина руках. Чтобы заживо не сгореть, нужно было выброситься с парашютом. Заморин попытался перевернуть самолет вверх колесами, чтобы выпасть из кабины, но ручка управления уже не слушалась его - где-то что-то заклинило или перебило какой-то трос. Летчик по пояс высунулся из кабины, но бешеная струя воздуха усадила его на место. Наконец с большим трудом Заморин отделился от горящего "ястребка" и в затяжном прыжке приземлился в расположении стрелковой роты, метрах в трехстах от передовой. Медсестра перевязала его кровоточащие кисти рук, с которых слезла почерневшая, обуглившаяся кожа.

Долгие месяцы Иван лежал в госпитале с забинтованными руками и лицом. Его, как ребенка, кормили из ложечки. В коротких неспокойных снах ему снова виделся этот бой, яростные атаки "мессеров" с ненавистной свастикой. Тогда он изо всех сил нажимал пальцами на гашетки, но тут же просыпался от ужасной боли и долго мерил шагами палату.