— Что вы ищете? — услышал он полный негодования голос Екатерины Митрофановны.

— Если не скажешь, где спрятан летчик, — донеслось до Захара, — мы всех вас расстреляем!

Говоривший замолчал, видимо, наблюдая за впечатлением, которое произвели его слова.

— Одним словом, — зло обронил тот же голос, — тебе придется плохо, если не будешь вести себя, как добрая христианка. А быть христианином — значит помогать немецкому командованию, говорить правду. Да известно ли тебе, что за укрывательство советских командиров грозит смерть? Да, да, смерть! Всем, в том числе и твоим детям!

Над головой ходуном заходили, жалобно застонали половицы. Захару потребовалось немало усилий, чтобы подавить охвативший было его страх. Боялся не за себя — за мужественную женщину и ее детей.

После некоторого молчания вдруг снова раздался гортанный голос. На этот раз он был приторным и сладким.

— Сынок, помоги своей маме. Скажи, где спрятан дядя, и мы уйдем от вас.

После небольшой паузы, показавшейся для Захара вечностью, до его слуха донесся детский голос:

— Нема у нас дяди.

Кто-то грубо выругался. Послышался шлепок, один, другой; мальчика били. Раздался детский плач.

— Зачем бьешь ребенка?! — вступилась мать.

Невыносимо было слышать все это и ощущать свое бессилие. Хотелось вскочить, одним махом подняться по лестнице и разрядить по насильникам обойму!

— Будешь говорить?! — свирепел все тот же голос.

— Я все сказала.

Послышался удар. Хитали показалось, что кто-то упал на пол и тихо застонал. По вискам стекал пот, липкий, холодный. Все чувства были обострены, тело дрожало от нервного перенапряжения.

Очевидно, было уже за полночь, а фашисты все еще не уходили. Несколько часов подряд они рыскали по хате и вокруг нее, надеясь найти летчика. В их голосах и гортанных выкриках было что-то страшное, дикое. В какой уже раз слышал он все тот же злобный голос: