себе, а спрашиваю тебя, старик Яков!) боролся ты и страдал?... Отвечай же! Скажи ей в глаза и прямо.

Взволнованный, дядя устало опустился на стул, а старик Яков сурово покачал плешивой головой.

Нет! Не за это он боролся, и страдал не за это.

- Брось в мусорное ведро! - с отвращением сказал дядя, показывая Кате на скомканную бумагу. - Или нет, дай я сожгу сам.

Он чиркнул зажигалкой, бумага вспыхнула и оставила на пепельнице щепотку золы, которую дядя тотчас же выкинул в форточку.

Подавленная и пристыжённая, Катя возилась на кухне, утешая себя тем, что круто же, вероятно, приходится дядиным сыновьям и дочерям, если даже из-за одной какой-то несчастной ошибки он способен поднять такую бурю.

"Не вздумал бы он проэкзаменовать меня по географии, - опасливо подумала Катя. - Что-то тогда со мной будет!"

Однако дядя, очевидно, был вспыльчив, но отходчив. За чаем он шутил с Катей, расспрашивал об отце и Валентине и наконец послал спать.

Катя уже засыпала, когда кто-то тихонько вошел в её комнату и начал шарить по стене, отыскивая выключатель.

- Кто это? - сквозь сон спросила Катя. - Это вы, дядя?

- Я. Послушай, подружка, у вас есть где-нибудь нашатырный спирт?

- Посмотрите в той комнате, у Валентины на полочке. Там йод, лекарства и всякое такое. А что? Разве кому-нибудь плохо?

- Да старику не по себе. Пострадал он, помучился. Ну, спи крепко.

Дядя плотно закрыл за собой дверь.

Через толстую стену голосов их слышно не было. Но вскоре через щель под дверью к Кате дополз какой-то въедливый, приторный запах. Пахло не то бензином, не то эфиром, не то ещё какой-то дрянью, из чего Катя заключила, что дядя какое-нибудь лекарство нечаянно разлил.

Прошла неделя. Днём дяди дома не было. К вечеру он возвращался вместе со стариком Яковом, и по большей части тот оставался ночевать.