Пришлось дышать ртом. А медсестра будто и не ощущала омерзительного запаха. Как ни в чем не бывало, приказала:

— Значит, так... Вымоешь пол, стол, тазы. Всю грязь отнесешь на “сжигалку”1. Как все отмоешь, включишь вот эту лампу2, — она ткнула рукой куда-то под потолок.

— А… вот… — пролепетала я, имея в виду, что же делать с больной... вернее, уже не больной.

— Ну, что еще? — по одному моему виду медсестра, похоже, все-таки поняла несказанный вопрос. — Ах, это? Оставь как есть, утром уберут. А теперь смотри и запоминай.

Не обращая внимания на то, что наступает на кровавые пятна на полу, медсестра подошла к операционному столу, вытащила из кармана огрызок химического карандаша, послюнявила его и принялась писать на бедре мертвой женщины. Свободной рукой — безо всяких перчаток! — она придерживала ногу трупа. Карандаш быстро высох, медсестра снова послюнявила его и продолжала выводить фамилию покойной. Меня чуть не стошнило. И мне придется делать так же?!

— А часто здесь… это?..

— Что “это”?

— Ну… писать?

— Так, поди, через раз, — радостно, как мне показалось, отвечала медсестра.

Закончив свое кошмарное дело, она сделала рукой жест, означавший “пока”, и удалилась. Я осталась одна в этой невероятной операционной. Мне стало жутко страшно. За громадными окнами без занавесок чернело ночное беззвездное небо, и вдруг стало отчетливо понятно слышанное раньше выражение “космическое одиночество”. Только мы одни и остались на всей земле. Только я и эта молодая мертвая женщина, которая совсем недавно, как и я, ходила, смеялась, радовалась или огорчалась — жила.

“Надо заняться делом, иначе...” — пришла спасительная и здравая мысль. Где же перчатки? Медсестра про них ничего не сказала. Я побежала туда, где она должна была сидеть, но в комнате никого не оказалось. Я несколько раз понапрасну обшарила все шкафы и вернулась в операционную. Там в тазике под столом я видела использованные перчатки. Пришлось вытащить их из кровавой марлевой кучи, вымыть (как же противно!) и надеть. Других-то я не нашла!