— Что лежит?

— Не “что”, а “кто”! Труп — вот что.

— А мне-то что делать? — спросила я, внутренне похолодев.

До этого я никогда трупов близко не видела, а уж тем более к ним не прикасалась.

— Так, сначала отрезаешь кусочек клеенки, делаешь в нем дырку и через дырку бинтом привязываешь к большому пальцу ноги. На клеенке чернильным карандашом пишешь ФИО с истории болезни. Потом опять же карандашом пишешь то же самое на бедре.

— На каком бедре? — дрожащим голосом еле слышно осмеливаюсь спросить.

— Тьфу ты, ну совсем бестолковая! У трупа на бедре, что ж тут неясного?!

— Я не смогу!

Ужас!!!

— О, господи! Ну, ладно, в первый раз покажу, но потом, учти, будешь делать все сама!

Она тяжело поднялась, вытерла жирные руки о халат и, переваливаясь, повела меня в операционную.

Операционная! Святая святых в больнице. Место, где — судя опять же по кино — все сверкает, блестит и прямо-таки пахнет чистотой.

И вот открываются обшарпанные, давным-давно крашенные белой краской деревянные двухстворчатые двери. Вот это да-а! То, что я увидела, настолько меня поразило (в первый раз, потом — как будто так и надо), что я застыла на пороге, не в силах войти.

Посередине комнаты стоял металлический операционный стол, на котором, раскинув руки, лежала голая женщина с разметавшимися волосами. В глаза мне бросились длинные ярко накрашенные ногти на ее синюшных руках. Они алели и приковывали взгляд. Ноги женщины и сам операционный стол были в противных темных застывших пятнах крови. Такие же пятна — причем в большом количестве — виднелись и на полу. Под столом стояли два таза, наполненные какими-то кровавыми ошметками и множеством испачканных кровью марлевых салфеток. Салфетки валялись и вокруг тазов. В помещении тошнотворно пахло, и мне захотелось открыть окно. Но, увидев мое движение, медсестра рявкнула:

— Нельзя! В операционной окна никогда не открываются. Запомни!