Сваей тревогой Ефросинья Ивановна поделилась со мной в первый же день, как я обосновался у нее. От нее я услышал и о бродячем фрице.
- С зимы, как прогнали немцев, стали его у нас замечать, - рассказывала она. - В первый раз заметили женщины, когда в поле к ометам за соломой пошли. Только подходят - как стребанет из соломы кто-то в немецкой шинели и - за омет! Женщины скорее в деревню обратно, сообщили в сельсовет, тот - в милицию. Приехала она верхами. Все объездили - никаких следов... Обругали наших баб: помстилось-де! А какое - помстилось... И еще того фрица видели возле деревни, у молочной фермы, пустой. Только издали видели. Близко он не подпускает, будто сквозь землю проваливается. А одна женщина на своем огороде его ночью видела...
- Что ему на огороде делать? Там же ничего не осталось.
- Кто его знает... А у сестры моей, отсюда через четыре двора, ночью кто-то в погреб лез. Услыхали, из хаты вышли, спугнули. А днем посмотрели грязь тогда еще стояла, - а в ней следы от немецких сапог, с заклепками.
- Ну и напуганы же вы... Мало ли кто сейчас в немецких сапогах может ходить! Может быть, кто-нибудь из своих в погреб лез?
- Из наших, березовских? Да что вы! У нас такого отродясь не водится. Немец это! - убежденно стояла на своем Ефросинья Ивановна. - Умом тронулся или от своих отбился. А то и нарочно оставленный, высматривать. Может, у него где-нито в старом омете логово и радио там спрятано, чтоб своим сообщать, может, он своих дожидается? А что напуганы мы - так это верно. Да как было не напугаться...
Слух о бродячем фрице в первые же дни, как мы сюда прибыли, обеспокоил и нас. А вдруг противник и в самом деле оставил своих разведчиков? Было приказано прощупать ометы, прочесать лощины, овражки, проверить все оставшиеся от прошлых боев землянки и окопы.