- Сколько их в моей хате перебывало! Одна часть уйдет, другая придет. Чисто саранча, ей-богу. Ввалятся: Матка, млеко, матка, яйки! А какие яйки? Те немцы, что допреж побывали, всё уже обожрали начисто. Злющие попадались выгонят меня с девчонками хоть под дождь, хоть на мороз... Я на огороде земляночку вырыла, печурку слепила - там и ютились. Последние немцы, правда, два пожилых обозника, Франц и Генрих, месяца четыре жили и нас из хаты не гнали. Франц все вздыхал: Война - нет хорошо. А вот после, как ихнее отступление началось... И натерпелись же мы страху! Думала - поубивают нас...

Она замолчала. Я ждал, не решаясь нарушить вопросом ее тяжкие воспоминания.

- Самое отступление у них шло зимой, когда в Сталинграде их побили. Франц и Генрих уже уехали. Надеялась я - может, бог помилует, остальные немцы мимо пробегут. ан нет... Вечером, только мы спать легли, слышу - на улице машины. Ну, молюсь, пронеси, господи! Не пронес. Вваливаются - один впереди, в бабьей шубе овчинной, автомат наставил: Вег, вег! Обмерла я... Да замешкалась - надо же девчонок одеть, не лето! А он как стрельнет в потолок! Должно, с того взлютовал, что гонют их, А одну женщину у нас и впрямь убили, тем же вечером что-то им поперек сказала.

- Натерпелись вы...

Теперь я понимаю, почему, когда я увидел свою хозяйку впервые, мне показалось, что ей, наверное, лет за сорок.

А оказалось, Ефросинье Ивановне нет и тридцати - мы с ней почти ровесники.

- Самое страшное перетерпели, - говорит она. - Сейчас вот забота - до первой травы дожить. Щавель пойдет, крапива - все будет из чего похлебку варить. Картохи-то у меня самая малость осталась, что в яме сумела схоронить. А хлеба... сам видишь, какой у меня хлеб.

Какой хлеб у моей хозяйки, я вижу: вместе с другими женщинами она ходит в степь, где они в старых ометах, вручную, цепами, перемолачивают солому, а умолот перевеивают на ручных решетах. Но что это за зерно? Больше семян сорняков.