Он не знал! Не мог этого знать! Он заснул, а когда проснулся, увидел, что баржа оказалась посреди реки прижатой к плотине…

Было по этому поводу еще одно свидетельское показание. Но можно ли принимать его всерьез? Его дала госпожа Кутюрье, жена шкипера «Эглона-VII». Полицейский комиссар Корбея допросил ее в числе других, прежде чем разрешить каравану продолжить свой путь к каналу Луэн.

Протокол допроса лежал у Мегрэ в кармане.

«Вопрос: Вы ничего не слышали в течение ночи?

Ответ: Не берусь присягать…

В.: Скажите, что вы слышали…

О.: Это было так смутно… В какой-то момент я проснулась и посмотрела время на будильнике… Было без четверти одиннадцать. Мне показалось, что около буксира кто-то разговаривает…

В.: Вы не узнали голоса?

О.: Нет. Но я подумала, что это у Градю свидание с Эммой… И я сразу снова уснула…»

Можно ли было исходить из этого? Даже если и так, что это доказывало?

Ту ночь буксир, шесть барж и «Астролябия» провели перед шлюзом…

В отношении Артса заключение судебного врача было четким: он умер от удушения между десятью часами и половиной одиннадцатого.

Но дело осложняло второе заключение, касавшееся Эммы: «…На левой щеке имеются кровоподтеки, причиненные тупым орудием или ударом кулака… Что касается смерти от удушения при повешении, то она наступила около часа пополуночи…»

Мегрэ все глубже и глубже погружался в замедленную и тупую жизнь Ла-Ситангетты, как будто только в ней он был способен размышлять. Самоходная баржа, над которой развевался бельгийский флаг, напомнила ему о Теодоре, сыне Артса, который, должно быть, прибыл в Париж.

В то же время этот флаг навел его на мысль о джине, бутылку которого, более чем наполовину опорожненную, обнаружили на столе в каюте. В ней все было перевернуто вверх дном, даже обшивка матраса была вспорота, и клочки ее разбросаны по полу.