И то, что говорила за ресторанным столом Валя, я считал ерундой, в лучшем случае, пошлостью. Меня унижало, что пребывание за этим столом в обществе футболистов требует от меня известного опрощения. Я не был самим собой. Я поддерживал впечатление о себе, как о парне замечательном, в первую очередь готовностью выпивать с утра до вечера — и не претендовать на первые роли.

Воронин с мнением Вали о менее известном ему мире считался — и прислушивался к ее замечаниям не без внимания. Но он уже замечал, что журналистской и прочей публике интереснее слушать его, а не супругу. И спокойно относился к ее одергиваниям мужа, когда любимец публики-футболист говорил что-либо, с ее точки зрения неподобающее.

В тот раз заговорили — в непонятной мне тогда связи — о Софи Лорен. Валя иронизировала над тем, что Валерий называет ее с ударением на последнем слоге. Вале Софи (с ударением и на первом слоге) категорически не нравилась: «У нас полно таких девок с большой грудью и зелеными глазами… Вот Мерилин Монро — я понимаю!». Потом — уже в другом ресторане — Воронин объяснил мне, что жене Вале кто-то из доброжелателей рассказал, что в Риме ее муж испытал оргазм от одного вида Лорен. Присутствующий при том Маслаченко оргазма не заметил, но осуждал Воронина за то, что сунул Софи для автографа открытку с Дином Ридом…

Софи Лорен в нашем сюжете еще возникнет. Но до того состоялась наша с Ворониным поездка в Ленинград. Собственно, с этой поездки и надо было бы начинать мою книгу о нем.

— 13—

Он был единственным из действующих игроков, кто входил в редколлегию «Футбола», что никому, пожалуй, не казалось странным — настолько соответствовал в общем представлении Валерий своему образу, предложенному со страниц самого же еженедельника, датированного первой половиной шестидесятых годов.