Воронин великолепно иронизировал над своей принадлежностью к пролетариату, что и в самые оттепельные времена никак не приветствовалось в людях общественно заметных. Ехали мы с ним куда-то на такси — он в ту пору, вручая шоферу рубль, как только садился в машину, говорил: «За внимание», — и водитель, желая сделать приятное футболисту из команды автозавода, заметил, что обогнавший нашу «Волгу» с «шашечками» зиловский лимузин неплохо смотрится. Валерий откликнулся немедленно, показав ему свои ладони: «Все вот этими руками!».

И до сих пор я встречаю достаточно известных футболистов, считающих Воронина фигурой, преувеличенной прессой. Но и они затрудняются назвать кого-либо другого, кто бы лучше послужил натурой для подобного преувеличения…

…В редакцию «Футбола» он пришел десятилетия спустя рано утром, никому не нужный и неузнаваемый в толпе после увечий, полученных в автокатастрофе, — и на удивленный вопрос молодого сотрудника «Советского спорта» Саши Владыкина, лично незнакомого с великим футболистом, ответил, что пришел к Радчуку за снимком.

Над столом ответственного секретаря Геннадия Иосифовича Радчука висела в рамке сильно увеличенная фотография, где азартно раздосадованный, стройный и красивый, как молодой Бог, Валерий Воронин в майке сборной пытался догнать схожего с негритянским спринтером Пеле в белых, укрупняющих приземистую фигуру, бразильских одеждах, уводящего от него мяч внутренним разворотом стопы…

Он не дождался Радчука — и тот потом удивлялся неурочному визиту: ответственный секретарь ничего Валерию не обещал, снимок ему самому дорог. Тонкий человек Гена, прекрасно относившийся в Воронину, возможно, и не понял, что больному мозгу (а может быть, и душе) потребовалось подтверждение былого величия, в которое все реже верило новое окружение. Мрачным, похмельным утром прежняя жизнь казалась приснившейся.

В конце жизни такого рода — о близости к самым знаменитым людям страны и мира — подтверждения требовались ему все чаще.