Помню, что какую-то ахинею нес девушке, приведенной для Воронина утренним приятелем Хомутова. Дальше — вокзал. К отправлению «Красной стрелы» мы стояли у второго вагона. Миша вручил нам по надувной кошке с надписью, сделанной от руки: «4-ый день» (он приплюсовал день отдыха в Ленинграде к дням московских гуляний), сунул нам деньги и пакет с банками крабов и чего-то еще… Начальник поезда разместил нас в разных купе вагона СВ, но мы сразу же изъявили желание проследовать в четвертый вагон, где буфет, — и он проводил нас туда, открыл незаметную очереди дверь сбоку, чтобы мы прошли за кулисы. За кулисами мы и провели чуть ли не полдороги. Утром сосед по купе спросил меня: «Вы — футболист?» — «А что?» — «Да вы ночью прыгнули снизу прямо на верхнюю полку…» До такой вот степени я вошел в роль друга Воронина…

Я намеренно пропустил — чтобы не заслонить его воспоминаниями о безобразиях — весьма существенный эпизод путешествия в Ленинград. Когда еще ехали туда, мы затеяли — желая произвести на благодетеля-начальника поезда хорошее впечатление — разговор о футболе. Валерий пригласил железнодорожника на матч СССР — Бразилия, намеченный на лето. Но предположил, что матч может получиться и неинтересным зрелищно: «Мы с Пеле разменяем друг друга…»

— 15—

После Ленинграда мы долго не виделись с Ворониным: по-моему, до лета. То есть и весной я заходил иногда в торпедовскую раздевалку после матча и реже в перерыве между таймами — Марьенко не всегда бывал в духе, посторонних вообще не привечал, а нас, когда игра команды его не радовала, сразу начинал считать посторонними. И Воронин, когда сталкивался я с ним за футбольными кулисами, никогда не выделял меня среди тех, кто, вопреки тренерскому сопротивлению, толкался возле игроков…