Я не думаю, что у Стрельцова могло возникнуть такое желание. Но что-то же испытал он, глядя на триумф Пеле? Подумал, может быть, о загубленных годах своей жизни, проведенной далеко от футбола?

Я никогда не спрашивал об этом Стрельцова, узнав его поближе.

Тем не менее, допускаю вариант, что смотрел Эдуард на поле совершенно спокойно. Ему дали возможность снова играть в футбол, он снова выступал за «Торпедо» — первые матчи сезона шестьдесят пятого не вполне у него складывались, но сам-то он понимал, что возвращение в большой футбол состоялось. И не в его характере было бы сетовать на судьбу за недополученное.

Про включение Эдуарда Стрельцова в сборную на московский матч не могло быть и речи. И начальство бы воспротивилось, и у тренера Морозова никакой в нем уверенности не проглядывало. Но помечтать постфактум мы, наверное, можем, как вышел бы он против бразильцев — против тех бразильцев, с которыми не сыграл в пятьдесят восьмом, когда он считался в своей сборной безусловным фаворитом, а Пеле в своей только-только пробивался в основной состав — вышел в атаке вместе с Валентином Ивановым, для которого матч против команды Пеле стал началом конца (его сменили после первого тайма — и в дальнейшем в сборной Морозова он уже по целому матчу почти не играл, тренер делал ставку на молодого Банишевского в центре). Но кто знает, а вдруг бы со Стрельцовым все у «Кузьмы» вновь стало получаться. В конце сезона за клуб они сыграли великолепно, а в отдельных матчах ничуть не хуже, чем в молодости.

Итак, Иванов почувствовал первые намеки на завершение своей великой карьеры, Стрельцов радовался изменившейся жизни, но в претензиях на большее вряд ли был бы кем-нибудь понят.

Но какое было дело Валерию Воронину, пережившему самый расцвет, до излета футбольных биографий кумиров его прошедшей юности?