Воронин был и опытнее, и умнее Щербакова. Он бы себе не позволил опрометчивых высказываний. Он все же намного лучше Володи представлял себе возможности Стрельцова. Но я не помню, чтобы он в разговорах о будущем «Торпедо» как-нибудь касался Стрельцова. То ли он не верил в разрешение Эдику играть? То ли с высоты своих двадцати пяти лет считал его реликтом — и с настоящим не связывал.

Он видел себя в футболе фигурой равновеликой Пеле. И ему неинтересно было прислушиваться к разговорам о том, что если бы не тюрьма, мы имели бы своего Пеле — свою всемирную звезду — в лице Стрельцова. Футболисту номер один огромной страны глупо было бы рассматривать игровую реальность в сослагательном наклонении.

Конечно, следовало пережить, что внимание публики переключилось на Стрельцова. Мы все жаждали чуда — надеялись, что случится небывалое. И небывалое действительно случилось. Но позднее — на три приблизительно месяца позднее, а то и побольше…

Но скажи кто-нибудь, даже после неудачного для Воронина матча с бразильцами, что и трех сезонов не пройдет, как в один и тот же год, в течение одного летнего месяца они с Эдиком отчислены будут из сборной, куда Стрельцов, однако, сумеет вновь попасть, а карьеру футбольную чуть раньше закончит Валерий, его бы сочли сумасшедшим…

— 18—

Тем же летом шестьдесят пятого он неожиданно позвонил мне по телефону. Через десять лет мы будем перезваниваться регулярно — и не всегда, сознаюсь, звонки Воронина будут мне в радость и кстати, особенно, когда ночью он объявится в состоянии, близком к умопомешательству, пугающему разбуженного собеседника бредовыми речами… но в шестьдесят пятом его звонок можно было отнести лишь к приятным неожиданностям — я и не предполагал, что он помнит или записал себе мой телефон.