В общем, следователи в "Слепящей тьме" - люди в полном смысле слова идейные. Таков интеллигентный, с налетом грустного цинизма Иванов с его "вивисекторской моралью" и пафосом революционных преобразований - один из тех "лично честных", искренне желающих "добра народу" большевиков, которые, как писал в 1918 году ужаснувшийся Горький, "производят жесточайший научный опыт над живым телом России". Таков примитивно-цельный, суровый Глеткин, прошедший школу нищеты и классовой ненависти, "монстр, вскормленный нашей же логикой" (по определению Рубашова), "но сейчас нам нужны именно монстры". Иванов, дружески уговаривающий Рубашова "признаться", прекрасно знает, что тот не совершал приписываемых ему преступлений. "...Но пойми, мы убеждены, что ваши идеи приведут страну и Революцию к гибели... Это - суть... Мы не можем позволить, чтобы нас запутали в юридических тонкостях и хитросплетениях". Глеткин, сменивший арестованного Иванова, хоть в считает Рубашова опасным врагом, тоже вроде бы не верит в те несуразицы, на которых строится обвинение. Впрочем, для хода и исхода дела это не имеет никакого значения, как и вообще "субъективная" честность - то есть невиновность. Разве сам Рубашов верил, что Леви - агент-провокатор? "Я мыслил и действовал по нашим законам, - пишет он в дневнике, - уничтожал людей, которых ставил высоко, и помогал возвыситься низким, когда они были объективно правы. История требовала, чтобы я шел на риск; если я был прав, мне не о чем сожалеть; если не прав, меня ждет расплата". Однако "наша логика", на которую делает ставку Иванов, как и "жесткие методы" Глеткина, вряд ли заставила бы Рубашова капитулировать, если бы Немой Собеседник, истязающий его воспоминаниями, не требовал, со своей стороны, расплаты. Реконструкция Кёстлера, основанная на глубоком понимании этого особого, ныне вымершего (либо истребленного), человеческого типа, может вызвать недоверие современного читателя, показаться слишком сложной, даже надуманной. Здравомыслящие реалисты, которым наиболее достоверной представляется, как правило, самая низкая истина, не видят в поведении Рубашова (точнее, его исторических прототипов) никакой загадки: "Просто их нещадно избивали и пытали".