Неандерталец Глеткин тоже убежден, что любого можно "раздавить морально и физически" - все дело лишь в "физической конституции... А остальное - сказки". Сам Кёстлер, не раз подчеркивавший, что его объяснение относится лишь к типу старого большевика, чья "преданность партии абсолютна", в той же "Слепящей тьме" продемонстрировал и другие варианты. Молодой Кифер, будто бы готовивший, по наущению Рубашова, убийство вождя, дает показания после чудовищных многодневных пыток. Этот несчастный "сообщник", появляющийся на очной ставке уже обработанным, написан воистину милосердным пером, с таким бережным состраданием, словно автор боится неосторожным прикосновением причинить ему боль. Да, Кёстлер знает: человек слаб, и нельзя требовать, чтоб он вынес невыносимое. Но он знает также, что это слабое, уязвимое, беззащитное существо способно - во имя некоего высшего долга, веры, идеала - противостоять любому насилию, шантажу, пыткам. Он встречал таких в Испании, у него были друзья и товарищи, выдержавшие испытание гитлеровскими и сталинскими лагерями. Словом, он имел возможность убедиться, что даже в век тоталитарных систем сила духа есть такая же несомненная реальность, как, скажем, страх, жестокость, предательство. "Патетически безоглядное отречение от себя" прославленных революционеров, соратников Ленина, находилось в вопиющем несоответствии с их героическим прошлым. Концепция Кёстлера, по сути, снимает это противоречие. Рубашову нечего противопоставить тем, кто судит его именем Партии - их общего божества ("Ибо, когда спрашиваешь себя: если ты умрешь, во имя чего ты умрешь? И тогда представляется вдруг с поразительной яркостью абсолютно черная пустота, - говорил в своем последнем слове Бухарин. - Нет ничего, во имя чего нужно было бы умирать, если бы захотел умереть, не раскаявшись").