Но, отрекаясь от себя и согласившись сыграть на подмостках суда роль лубочного врага - козла отпущения, Рубашов сохраняет верность тому "единственному абсолюту", которому служил всю жизнь. И когда наконец он подписывает последний пункт обвинения, признав себя "платным агентом мирового капитализма", Глеткин, впервые назвав его "товарищем", торжественно произносит: "Надеюсь, вы понимаете, какое доверие оказывает вам Партия". "Ну, это уж слишком", - возразит все тот же здравомыслящий читатель и снова ошибется. Хотя в поведении персонажей романа иной раз и впрямь ощущается налет некой дурной театральщины, автор в сем неповинен: таковы были правила игры, вкусы и стиль, принятые в этом театре абсурда. Кроме воспоминаний В. Кривицкого ("Я был агентом Сталина"), которые цитирует в подтверждение своей версии сам Кёстлер (*), сошлюсь на документальное "Признание" Артура Лондона, приговоренного в 1952 году к пожизненному заключению за участие в "антигосударственном заговоре" генерального секретаря ЦК КПЧ Рудольфа Сланского и реабилитированного в отличие от "главарей" еще при жизни, в 1956 году. Среди одиннадцати повешенных был и Андре Симон, тот самый, кто некогда вытащил Кёстлера из франкистской тюрьмы. Следя по газетам за процессом, автор "Слепящей тьмы" с беспомощным отчаянием узнавал в "признаниях" своего бывшего друга (естественно, отрекшегося от него после выхода романа) собственный текст - последнее слово Рубашова. Но вернемся к "Признанию" Лондона. Когда читаешь эту поразительную исповедь, снова и снова вспоминаешь книгу Кёстлера: "жесткие методы" и бесстыдная апелляция к коммунистической сознательности "врагов", от которых требуют, чтобы - во имя интересов дела! - они признали себя участниками антипартийной группы, контрреволюционерами, вредителями, - все та же бредовая логика. (Впоследствии Кёстлер назвал этот способ мышления "контролируемой шизофренией".)

(* "Литературная газета", 1988, 3 августа. *)

Свидетельство Лондона, бывшего интербригадовца, участника французского Сопротивления, узника Маутхаузена, особенно впечатляет, потому что гитлеровцам не удалось вырвать у него ни слова.