Не надо думать, что эти слова, как некие заклинания, я слышал каждый день. Не помню, слышал ли я их вообще в то время. Зато я не слышал многого другого.

Я никогда не слышал, чтобы о ком-нибудь, кто бывает у нас в доме, говорили плохо и неуважительно. Я никогда не слышал, что кто-то хуже нас потому, что беднее, чем мы, меньше образован, принадлежит к другой национальности. Точно так же я никогда не слыхал, что мы хуже кого-то. Мне никогда не говорили, чтоб я не водился с таким-то мальчиком потому, что его родители не принадлежат к нашему кругу. Это не значит, что меня приучали к всеядности. Хулиганов и маменькиных сынков я и сам сторонился.

На Малой Бронной жил великовозрастный оболтус, сын владельца дровяного склада. Он целыми днями торчал у своих ворот, подстерегая малышей. Ему доставляло наслаждение измываться над ними, видеть их страх и беспомощность, бил он только тех, кто не проявлял покорности. Это был довольно смазливый блондин, почти альбинос, его мерзкую ухмылку я запомнил на десятилетия, и она непроизвольно возникает в моем мозгу всякий раз, когда я хочу представить себе белого контрразведчика или эсэсовца из зондеркоманды.

Запомнились мне и жеманные тонконогие девчонки, приходившие на Тверской бульвар с боннами. У них были свои чинные обычаи, свои особые считалки, они не снисходили до участия в наших играх, но иногда, когда не хватало постоянных партнеров, приглашали нас в свои. Игры эти были как бы экзерсисами к предстоящей светской жизни и, как я теперь понимаю, тренировали только одну способность - всегда и во всем демонстрировать свое превосходство. Мне эти игры не нравились, все это было "не мое". Неприятие это, несомненно, имело социальную окраску, но еще не закреплено в виде четких понятий. Неприятие было образным, а в раннем детстве образы имеют большую власть, чем формулы.

Только теперь я способен оценить, как мудро поступали мои родители, когда в условиях нашей маленькой квартирки, где не могло быть и речи о какой-то "детской", ухитрялись сделать так, что я никогда не был свидетелем их ссор, никогда не видел их в растрепанных чувствах или в неопрятном виде.