На "ты" переходить не спешили, целовались редко, в шутках знали меру и даже близких друзей звали по имени-отчеству. К старшим относились с уважением, иронизировать над их отсталостью было не принято, и я был приучен относиться с большим почтением к своим провинциальным дедам. Оба деда - нижегородский и калужский - были многодетные ремесленники, в тяжких трудах добившиеся образования для всех своих детей. В семье деда с материнской стороны только старшая дочь училась в Калужской казенной гимназии начиная с первого класса, все остальные девочки, в том числе моя мать, поступали в предпоследний класс частной гимназии, причем в обязанности тех, кто ходил в гимназию, входило еще заниматься с младшими. Учиться, конечно, надо было на круглые пятерки. Все это требовало суровой семейной дисциплины, моих теток не баловали. Деду и в голову не приходило обвинять учителей за то, что его дети плохо учатся, а дети боялись не того, что их выгонит директор, а того, что их заберет из школы отец.

К калужскому деду меня увозили на летние месяцы. Это заменяло дачу. Дед жил на самой окраине города. Дом был деревянный, двухэтажный, покосившийся от старости; по заросшей подорожником и одуванчиками улице утром и вечером прогоняли стадо коров, да и внутри дома многое напоминало деревню - глубокая русская печь с лежанкой, ситцевые занавески на дверях... Отданный на попечение младших теток, я жил, не зная забот и обязанностей, но от меня не могло укрыться, что здесь, на окраине Калуги, жизнь заметно отличается от нашей столичной, она суровее, незащищеннее, и провести свой утлый челн среди всех рифов, подводных и надводных, деду удается только благодаря духу дисциплины и взаимопомощи, тому нисколько не обременительному, а скорее даже радостному чувству ответственности, которое дед и бабка сумели воспитать в своих детях.

Опираясь на свои воспоминания о Калуге и на некоторые более поздние наблюдения, я все больше склоняюсь к мысли, что наиболее здоровое воспитание дети получают в многодетных семьях.