У отца было пять или шесть рабочих карандашей, которыми он писал ноты, от постоянного затачивания они становились коротышками, к этим-то заслуженным огрызкам отец был особенно привязан, я мог получить сколько угодно новых карандашей, но лежащие на пюпитре коротышки были неприкосновенны. В библиотеке отца не было особенно редких или роскошных изданий, но каждая книга была чем-то памятна, на одних - дарственные надписи, на других - собственные пометки, поэтому небрежное отношение к книгам сурово преследовалось, людей, имевших обыкновение пачкать или "зачитывать" книги, отец терпеть не мог. В его комнате, служившей одновременно рабочим кабинетом, на стенах висели две или три цветные репродукции любимых картин, на крышке пианино стояли две фотографии А.Н.Скрябина с дружескими надписями, упомянутая уже статуэтка Чехова, портреты Грига и Вагнера и лежало несколько сувениров - все это, вместе взятое, не имело никакой рыночной стоимости, но пропажа любой из этих вещиц огорчила бы отца больше, чем потеря кошелька. В хозяйстве матери не было сервизов, но было несколько хороших чашек, почти все дареные, их берегли. Книжек и игрушек у меня было немного, но мне кажется, что я получал от них больше удовольствия, чем некоторые современные ребята от механизированных и электрифицированных моделей, не оставляющих места воображению. И, может быть, оттого, что уже в восемь лет у меня была своя маленькая библиотека с собственноручно изготовленными экслибрисами и каталогом, я вырос в глубоком уважении к книге, мне тяжело смотреть на грязные и растерзанные издания, на разрозненные тома, меня коробит от глупых замечаний на полях библиотечных книг, хотя я признаю право любого человека относиться к принадлежащей ему книге, как к рабочему инструменту, то есть подчеркивать строки и делать свои пометки.

Как ни стандартно массовое производство, вещи и в особенности скопления вещей имеют свое лицо, в котором, как в зеркале, отражается лицо владельца.