День был воскресный, и людей на заводе было совсем немного, по два-три человека в каждом цехе. В одном из цехов управляющий приказал отворить печные дверцы, в другом - пустить конвейерную ленту, в третьем специально для меня был изготовлен пробный кирпич, но я видел, что рабочий взялся за форму с явной неохотой, не так, как человек, который рад показать свое умение, а с неприязненным, раздраженным выражением на лице, и мне хотелось, чтобы он поскорее кончил. А затем мы вернулись на дачу с колоннами, где был подан обед, и я опять хотел только одного: чтоб этот обед поскорее кончился. Мне не нравилось, что блюда подает мужчина, что хозяйка не переставая говорит, я уже догадывался, что папе с мамой тоже скучно и они только из вежливости делают вид, будто им весело. На сладкое принесли и вынули из ребристой металлической формы дрожащее фруктовое желе лилового цвета, похожее одновременно на пробный кирпич и на хозяйку дома. При всей моей любви к сладкому меня затошнило.

Сразу же после обеда меня увезли, и не помню, чтоб меня особенно попрекали за неприличное поведение. По всей вероятности, родители гораздо лучше понимали то, что лишь смутно ощущал я, а именно что любезность лиловой дамы чем-то сродни свинцовой ласковости городового и бесчеловечной святости моей няньки. И даже известно чем: все это не наше, чужое нам, духу нашей семьи и ее ближайшего окружения. Не наше - значит, не мое.

Эти смутные образы, еще очень далекие от того, чтобы стать социальными понятиями, оказались удивительно стойкими. Прошло полвека, и они всякий раз всплывают в моем сознании, когда я читаю книги или сталкиваюсь со сходными явлениями в реальной действительности. И не только всплывают, но и помогают понимать и оценивать. Подобно счетчику Гейгера, они позволяют мне улавливать даже слабые излучения.

* * *

Ну хорошо, а что же "мое"? "Мое" - это прежде всего моя семья - отец и мать, родные и друзья нашей семьи, товарищи моих игр, мой дом, мой переулок, район, в котором мы живем, Калуга, куда я езжу на лето к деду.