"Гиблое дело, - думал Борис, посасывая ранку на месте выбитого зуба. Этот штабс-капитан, кокаинист ненормальный, теперь не отвяжется. С чего он взял, что я турецкий шпион? И всего-то в Феодосии я несколько дней, а уже в контрразведке сижу".

Он осторожно нащупал в кармане пакетик, что сунул ему Аркадий Петрович. Ого, деньги - деникинские "колокола[3]", - и ещё записка. В полумраке было не прочитать мелкие буквы.

Ладно, будем рассуждать логически. Горецкий не признался Борису, но несомненно его узнал. Не хотел, значит, при всех говорить, что они знакомы и что Борис никакой не турецкий шпион, а честный человек. Но денег дал, а в записке, несомненно, адрес. Деньги нужно использовать для побега, потому что если чертов штабс-капитан, как его... Карнович... так если он к вечеру кокаина нанюхается, то при следующем допросе убить, может, не убьет, а изувечит запросто. Сюда в тюрьму из контрразведки его вели те же два солдата. От двоих не уйти, и денег двоим не предложишь - они бросятся друг на друга. Значит, ежели к вечеру придет за ним один солдат, следовательно, это Горецкий посодействовал, и тогда можно попробовать.

Старик рядом зашевелился и шепотом забормотал молитву. Под его бормотанье Борис забылся тяжелым сном.

Двумя неделями ранее около очень респектабельного, очень закрытого, очень труднодоступного клуба на Риджен-стрит в Лондоне остановился сверкающий лаком и хромом автомобиль. Шофер в кожаной фуражке и очках-консервах выскочил первым и открыл дверцу своему пассажиру - безукоризненно одетому джентльмену невысокого роста, склонному к полноте и излучающему энергию, как шаровая молния. Энергичный джентльмен проскользнул в двери клуба с характерными ужимками человека, скрывающегося от прессы.

В дверях клуба энергичного джентльмена остановил швейцар Дженкинс, столь же респектабельный, как сам клуб, и непоколебимый, как Гибралтарская скала.

- Сэр, вас ждут? - спросил он энергичного джентльмена корректно, но непреклонно.