- На фронт, на фронт! Я тебе, Антонов, вот что скажу, мне верный человек говорил, при кухне кашевар, а уж они-то все первые знают: сейчас приказ такой вышел от самых главных енералов: как красных в плен-то возьмут, им нарочно таку форму надевают, с мертвой-то головой. И погоны, и енблему-то эту мертвую так крепко пришивают, чтобы никак уж не отодрать было.

- А для чего ж такое, Митрич? - с уважительным интересом спросил Антонов.

- Дурья ты, Антонов, башка, как тебя от сохи-то взяли, так ты и не поумнел нисколько. Они же в этой форме к своим перебечь не могут, потому как красные таку Молодую гвардию в плен не берут, что корниловцев, что дроздовцев... Сразу расстреливают, к Духонину, говорят, в штаб. Вот пленным и приходится в той форме против своих воевать.

- Ой, Митрич, - недоверчиво пробасил Антонов, - может, я от сохи, да только ты-то тоже не больно учен. Ты погляди-то, как они идут, как выступают какие же это красные? Самые что ни на есть корниловцы. И в личность видать: не наш брат, лапотник. Охвицерье...

- А все равно ты умных людей слушай, - стоял на своем Митрич. - Эти, может, и настоящие корниловцы, а есть и липовые, из красных понаделанные.

Тяжелая дверь захлопнулась за Борисом, и он оказался в душном полумраке. Камера была небольшая, но полностью набита людьми. Пахло потом и рвотой. Борис сделал шаг вперед, наступил на чьи-то ноги, хриплый бас обложил его матом. Окошко было маленькое, к тому же закрыто ставнями, так что ни свет, ни воздух сюда не проникали. Понемногу глаза привыкли к темноте, и призрачные фигуры обрели очертания. Борис прикоснулся к скользкой стене и пошел вдоль нее, ища свободное место. Каменный пол был такой грязный, что шаги звучали глухо. Борис нашел наконец свободное место и осторожно опустился рядом со стариком, одетым в лохмотья. По другую сторону бритый татарин искал в рубашке вшей и почесывался. В дальнем углу кто-то надсадно стонал, видимо, в бреду.