- Ох и подлый народ эти караимы, - гудел в углу Саенко, по-старушечьи тонко срезая кожуру с крупной картофелины, - ведь клялся, что керосин хороший. Я ему говорю: если опять плохого керосина продашь, сволоку тебя в контрразведку. Клянется, бородой своей трясет... Но я так думаю, что все равно разбавляет. Ох и подлая же нация...

Вернулся со двора Ахметка, сощурил глаза на свет лампы и замычал что-то быстро, размахивая руками.

- Немой он, - пояснила хозяйка в ответ на вопросительный взгляд Бориса, но слышит и все понимает. Подобрал его Саенко в порту, сирота он. Аркадий Петрович с ним занимается иногда, говорит, что вылечить можно. Что, Ахметушка, идет он?

В ответ раздался скрип калитки. Собака на Горецкого не залаяла, видно знала, что свои.

Борис поднял тяжелую голову и увидел в дверях Аркадия Петровича.

- Сидите, сидите, Борис Андреевич, - Горецкий понял его движение как попытку встать при появлении старшего, - сидите, вы устали и, как я вижу, ранены. Саенко, ужин готов?

- Так точно, ваше высокоблагородие! - гаркнул Саенко.

"Высокоблагородие" он выговаривал скороговоркой, и получалось у него "сковородне". Горецкий кивком головы пригласил Бориса пройти в комнату. Комнатка тоже была маленькая, но очень чистая, и пахло в ней свежестью и душистыми травами.

- Однако, Аркадий Петрович, неужели вы помните мое имя? Как, кстати, прикажете вас называть? По прежнему званию вас следовало титуловать "ваше высокородие", как статского советника, теперь вы стали ниже чином, когда в военную службу перешли - "высокоблагородием" величать?

- Ах, голубчик, оставьте, я и раньше-то этих величаний не любил. Что чин теперь ниже, так ничего удивительного - в Добровольческой армии полковники рядовыми служат. А зовите меня Аркадием Петровичем - проще и не подлежит уценке. Вот Саенко - человек традиций, зовет меня "сковородием" и ни на какие новации не поддается. Правда, Саенко?