И Янка охладела к театру. Она не завоевала широкой известности, не получила ни одной более или менее серьезной роли. Зато она узнала голод, нужду, унижение. Ее борьба не только за славу, высокие цели, но и за человеческое достоинство завершилась полным крахом. Деньги, которые она привезла с собой, кончились. Одиночество толкнуло ее в объятия распутного Владека. Ее подстерегала голодная смерть. Оставалось выбрать единственный путь — найти богатого любовника. Так поступали все. Но Янка была горда. И она принимает яд. Таков финал «Комедиантки».

В романе примечательны еще два персонажа, в той или иной степени являющиеся рупором авторских мыслей. Это режиссер Топольский и драматург Глоговский.

Стремясь создать театр «нового типа», Топольский излагает свой план действий: «Сманиваю лучшие силы, самое большее — человек тридцать… Выбираю пьесы: несколько бытовых и классических — это фундамент и стены моего здания; затем все самые интересные новинки и народные пьесы. Долой оперетту, долой зубоскальство и цирк, пусть будет место только подлинному искусству… Хочу театр, а не балаган, артистов, а не клоунов! Ничего показного на сцене! Единство замысла — мой идеал! Правда на сцене — моя цель!».

Взгляды на искусство драматурга Глоговского перекликаются со взглядами Топольского: «Хочу писать пьесы для людей», а «не для дикарей». Уже в первой его пьесе «Хамы» «салоном и не пахнет»; в ней «можно почувствовать запах поля, леса… крестьянской избы».

Однако какова судьба этих честных, благородных людей, которые поставили перед собой цель служения подлинному искусству?

Янка Орловская как актриса навсегда сошла со сцены; Топольский не создал настоящего театра, о котором мечтал; Глоговский не добился признания и славы. А ведь все они незаурядные таланты. Почему же писатель обрек их на поражение, на горечь разочарования?

Зритель — самодовольный буржуа, обыватель, филистер — оказался сильнее их. Именно он выступает законодателем общественного вкуса, общественной морали, общественного уклада жизни. Раскрыть подлинное лицо филистера — цель второго романа «Брожение».