Старик машинально взял кресты в руки и потер их шершавой ладонью. Тускло блеснуло серебро под огнем лампы.

- У меня за немцев кресты, - дрогнувшим голосом сказал он, ерманцами мы их тогда звали. Уж рубили, рубили! ты не вини, родимый, старого человека. Горькое у меня в ту пору сердце на вас было...

- А у меня? - вдруг закричал майор, да так, что Вася даже вздрогнул. - А у меня тогда не горькое было? Думаешь, дед, легко мне было командовать "на конь" и прочь? Легкое, думаешь, дело из родных станиц уходить?

- Большое тогда отступление было, - пробормотал старик.

- Мне, может, каждая слеза станичной бабы в душу падала, душу жгла, горячо продолжал майор. - Мне, может, каждый младенческий крик сердце на куски разрывал. Ведь и мои где-то так тоже... - Он заскрипел зубами и замолчал.

С минуту длилось молчание и в тишине было явственно слышно, как хлопает о ставни ветер, словно птица крылом. Майор вдруг подошел к старику и, глядя на него в упор, бросил отрывисто:

- Помнишь, что ты крикнул мне... когда кресты бросал?

- Как не помнить, - пробурчал дед.

- И я помню. "Ироды, - крикнул ты мне, - опозорили вы русскую славу, опозорили!" - и швырнул свои "Георгии" в пыль. Так?

- Так, - хмуро отозвался старик.

- Я те кресты поднял. Черт его знает, всего навидался я на своем веку, не человек стал - камень, а крик твой, дед, до сих пор у меня в ушах звенит. Я ведь все понял, все понял: за кого ты счел меня тогда, что ты обо мне, казаке, думал. Вот твои кресты, дед. Я их три месяца за собой таскал. В сумке были, а словно я их на груди носил. Тяжелые твои кресты, дед. Тяжелые! Возьми их назад. Хочешь - на груди носи, хочешь - в сундук спрячь. Спроси у моего адъютанта, он тебе расскажет, как мы твоих ерманцев лупили. Не хуже вашего, дед. Расскажи ему, Вася.