И вдруг он расхохотался громко и весело, и это было в первый раз, что видел Вася майора смеющимся.

- Признал теперь, дед? Вспомнил? - смеялся майор.

- Признал, - улыбнулся и дед, - как не признать.

Он взял со стола лампу и поднес ее прямо к лицу майора. Огоньки загорелись в мрачных глазах Дорошенко.

- Ну, такой же? - усмехаясь, спросил он.

- Словно бы у тебя на лице рубцов прибавилось. Ась?

- Казаку рубец, что георгиевский крест, - награда, - снова усмехнулся майор. - А и у тебя, дед, словно бы морщин больше стало!

- Война, сынок, всех метит. Военного человека шрамом, нас, отставных, морщинкой. - Он поставил лампу на стол и вздохнул. - Как морщинам не быть! Что мы тут без вас пережили... Старики бывало ко мне сойдутся. Беседуем шепотком. "Ты, - говорят они мне, - Тимофей, старый казак, воевал, кавалер. Тактику и стратегию понимаешь. Как, мол, по-твоему что дальше будет?" А какая у меня, товарищи, стратегия? Карт у меня нет, плантов нет, известия, и те редко доходят. Видывал я старых немцев - ерманцев, поглядел и на нонешних. По моей стратегии выходит: должны мы фашиста побить, такой я себе план строил. А покуда он по моей хате ходит, моими половицами, как хозяин, скрипит... эх! - он задумался на минуту. - Или еще бабы забегут, то одна, то другая. "Ты б пошел, дед, - кудахчут, - артиллерию б послушал. Наступают наши аль отступают?" Ну, выйдешь на бугор, обернешь на восток ухо, слушаешь... Ветер шумит в степи, артиллерия бьет... Ухо слышит: уходят наши, удаляются. Ухо слышит, а сердце не верит. Не верит сердце, товарищи, уж такое у меня, у старика, сердце. Не верит оно, что может немец русского человека одолеть. Ну, вернешься к бабам и шепчешь им: "Не сомневайтесь, мол, ждите, вернутся наши, не обманут". Вот вы и вернулись, - он вдруг по-стариковски всхлипнул, затрясся весь, - вернулись, родные. Не обманули!

- Не обманули, дед?

- Не обманули.