- Непроходимость! - поправляю я.

- Ну да, я и говорю, так вот, она попросила меня принести ей в больницу коробочку с драгоценностями, золотые монеты и еще лопаточку для торта, потому что у нее серебряная ручка. Боялась, видишь ли, что я воспользуюсь ее кишечной неотходимостью и сопру эти вещи... Просекаешь ход ее мыслей?

Этот последний аргумент повергает меня в задумчивость.

- Ну и что? О чем ты, собственно? - спрашиваю я в нерешительности.

Берю бессильно воздевает руки, которые тут же падают вдоль туловища. Из зала раздается взрыв аплодисментов, заглушающий последний душераздирающий си-бемоль в исполнении детского хора.

- Так вот я не знаю, что думать, почему и пришел к тебе, - канючит Толстяк, - мы теряемся в догадках...

- Кто мы?

- Как кто? Альфред и я. Пойдем со мной, он ждет в машине.

Без всякого энтузиазма я плетусь за своим погибающим коллегой.

И действительно, в машине сидит парикмахер в состоянии еще более удрученном, чем Берю. Я его знаю, поскольку неоднократно встречал по разным причинам у Толстяка. Индивидуум, не имеющий большого общественного значения. Щуплый, бесцветный, есть в нем что-то от понурой дворняжки. Он устремляется ко мне навстречу, хватает за руку, трясет и, задыхаясь от распирающих его чувств, с жаром бормочет:

- Ее нужно найти, господин комиссар... Очень нужно!

Ах бедняги вдовцы! Я им очень сочувствую. Они погибнут без своей бегемотихи. Их мир в одночасье поблек и опустел. Тут уместно заметить, что мадам Берю в принципе занимает много места! Физически! Я так думаю, бедолаги должны работать посменно, чтобы довести до экстаза свою драгоценную Берту. Убийственное занятие - работа на износ!

Цирюльник пахнет керосином. Правда, керосином под названием "Роша", "Шанель" и еще чем-то вроде того. Он льет одеколоновые слезы, а когда сморкается, впечатление, будто вам под нос суют охапку гвоздик.

- Наша бедная Берта! - всхлипывает мастер по стрижке волос и намыливанию щек. - Как вы думаете, господин комиссар, что с ней могло приключиться?