- Ты оповестил "Розыск членов семьи"? - спрашиваю я Толстяка.

Поникшая Гора трясет макушкой.

- Ты что, упал? Ты думаешь, я, полицейский, пойду хныкать перед коллегами, что, вроде того, моя половина бросила меня!

Половина! Он еще и плохо видит, мой друг Берю! Скажем так - три четверти, и больше не будем об этом!

Из зала доносится выворачивающее желудок наизнанку завывание скрипки. Поскольку программа точь-в-точь как в предыдущие годы, я знаю, сейчас адъютант Нудье вдохновенно прогнусавит романс "Пусть плачет моя душа" из трех куплетов и протокола.

Надрывный для нормально сконструированных ушей романс повергает соломенных вдовцов во вселенскую скорбь.

Я подавляю улыбку и стараюсь выглядеть профессиональным полицейским.

- Послушайте, господа, кто из вас видел мадам Берюрье последним?

- Альфред! - заявляет покинутый законный муж без тени сомнения.

- Рассказывайте! - обращаюсь я к мастеру опасной бритвы.

Он осторожно чешет затылок.

- Я... Гм... Значит, понедельник мой день...

- Знаю, день величия и славы. Так!

Цирюльник немного конфузится. Имея интеллектуальный уровень много ниже уровня моря, он тем не менее через туман сарказма догадывается о моем глубоком презрении.

- Я видел мадам Берюрье после обеда...

- Она приходила к вам?

- То есть...

- То есть да или то есть нет? Толстяк трогает меня за руку.

- Не дави на Альфреда, - бормочет он. - Видишь, парень и так убивается!

Профессионал расчески и ножниц поднимает на меня заплаканное лицо, которое напоминает о несчастных гражданах Кале, протягивающих толстому злому королю ключи от своего города (кстати, если бы они заблаговременно объявили Кале открытым городом, им бы не пришлось этого делать).

- Да, - невнятно бормочет он, - Берта приходила выпить со мной кофе!