Чем же разнятся, в таком случае, эти пограничные произведения? Почему мы без колебаний проводим границу между «Отягощенными злом» и «Ста годами одиночества»?

Тирада Э. Геворкяна, прозвучавшая на «Бастконе», дает, как мне представляется, единственно правильный ответ на этот вопрос. Мэйнстрим и фантастика — параллельные миры, которые нигде не пересекаются, но параллельны в них не литературные факторы, а человеческие. У писателей, принадлежащих к одному из этих двух направлений, разные издатели, разные круги общения, разные авторитеты. Переход из одного мира в другой равносилен эмиграции, и писатель-фантаст, оказавшись в стане мэйнстримщиков, мгновенно теряет все свои очки и вынужден начинать с нуля. А там уж свои бизоны… Обложка может быть либо яркой-глянцевой, либо «стильной». Стеллаж в магазине может быть либо сразу после классики, либо в глубине, возле детской — читатель разберется и отыщет.

Эрго: сиди в своей тусовке и не рыпайся.

Для меня чрезвычайно актуальна проблема принадлежности/не принадлежности к фантастике. Предпринимались мною даже вялые попытки эмиграции в параллельный мир, но там действительно уже самовыражаются другие, с чугунной седалищной частью, и потесниться не хотят.

С другой стороны, как совместить православие как личное мировоззрение и fantasy как способ писать? Невозможно ведь поститься-молиться, одновременно с этим сочиняя про феечек, друидов и проч.! «Пропитывать» или «подсвечивать» свои произведения общим христианским духом, как это сделано, по общему мнению, во «Властелине Колец»? В определенной степени «подсветка» — это, конечно, выход, хотя все-таки он представляется большим компромиссом.

Можно попробовать подойти к решению проблемы с другого бока.

Если бы, скажем, Павича не «присвоил» вовремя мэйнстрим, то он бы проходил по ведомству фантастики.