Отнесение его к «ним», а не к «нам» было произведено механически — путем захвата. Вадим Назаров, который, видимо, уже тогда замышлял эмиграцию из фантастики в мэйнстрим, прихватил Павича как какой-нибудь перебежчик — военные секреты. В первые годы перестройки Умберто Эко выходил с голыми бабами на обложке и продавался рядом с fantasy, но потом Эко «отбили». То же самое могло случиться и с Павичем.

Назовем стиль, которым написаны его произведения, по старинке — «магическим реализмом». Попытку писать в этом ключе предпринимали и Айтматов, и Астафьев — представители как раз мэйнстрима. В одной серии с Толстым и Ремарком издается Владимир Орлов («Альтист Данилов»), а уж это ли не фантастика! Просто Орлов начинал с мэйнстрима — да так там и остался.

Приведу пример «православной fantasy», где в основу сюжета положено житие святого. Автор безусловно верит и в реальность этого жития, и в этого святого. У Бориса Зайцева есть рассказ о лохматом сердце, которое обладатель долго пытался умягчить и даже смолоть на мельнице. Чем не «павичевщина» — а выходило в православном издательстве.

Итак, на вопрос «возможна ли православная fantasy?» я получаю неожиданный ответ: возможна. Ее приметы:

1. Автор в силу ряда обстоятельств, часто случайных, принадлежит к тусовке писателей-фантастов.

2. Автор является православным христианином на самом деле.

2.1. Следовательно, автор действительно верит в те чудеса, которые описаны в Евангелии и житиях святых.

3. В своих сочинениях автор не заигрывает с чуждыми ему идеологиями (например, с буддизмом, язычеством, рерихианством и т. п.), а строго держится собственной. Следовательно «хорошей» ведьмы в его произведении быть не может, «равновесия добра и зла» — тоже.

4. «Чудесной» составляющей сюжета может быть любая святоотеческая история, изложенная опоэтизированно, с приключениями, переживаниями, диалогами — в общем, художественно.