Разумеется, никого ни к какому миру я не принуждал, а просто прибился к «Востоку» в разгар российско-грузинской войны и вместе с ними прошел от Цхинвали до Гори. Даже не уверен, что меня можно называть «участником боевых действий». Чеченцы, – да. Они участвовали: стреляли, убивали, брали в плен. А я лишь присутствовал в качестве журналиста и нажимал не на курок, а на спуск фотокамеры. Кроме того, итоги этой пятидневной войны не однозначны. К вечеру 12-го августа стало ясно, что Россия полностью выиграла военную операцию, но потерпела сокрушительное поражение в информационной баталии. Стало быть, ребята из батальона «Восток» по любому заслужили награды, а вот что касается меня, – большой вопрос.
Мое издание с непатриотично-американским названием «Newsweek» и германским уставным капиталом было, в общем-то, против моего присутствия в зоне конфликта. Ежедневно со мной связывался мой шеф, зам. главного редактора Степан Кравченко, – несмотря на войну, грузинский роуминг работал как часы. Степан ультимативно требовал, что бы я вернулся.
– Звонили из Берлина, интересовались, есть ли кто из наших в Южной Осетии. После того как год назад наш фотограф подорвался в Ираке, они следят, чтоб ньюсвиковцы в горячих точках не работали.
– Так ведь Южной Осетии и не было в горячеточечном списке…
– Внесли. Через два часа после того как ты улетел. Так что давай быстро назад в Москву.
Все последующие дни я беззастенчиво врал ему, что пытаюсь выехать из Цхинвали во Владикавказ… а теперь уже даже выехал… а теперь уже нахожусь на полпути, но дороги забиты идущей на встречу военной техникой… то есть, я возвращаюсь, возвращаюсь… только возвращение продвигается чертовски медленно.
На самом деле я действительно покинул Цхинвали, но двигался не на север в Россию, а на юг в Грузию. И сидел не в жигуле-попутке, а на броне трофейной БМП: чеченцы захватили ее у грузин. Степа в очередной раз позвонил мне сразу после боя в грузинском приграничном селе Земо Никози, и я в очередной раз бодро тараторил, что боевые действия, по сути, давно закончились, а мне осталось всего ничего до Владика. Мой голос перекрывала канонада, и Степа слышал этот фон. Вместо вопроса, «А что это за звуки?», я услышал печальное: